https://moyagazeta.com/

У войны не женское лицо? Интервью с женщинами служившими в Афгане

Сейчас, в преддверии Международного женского дня, мне хотелось бы поговорить с женщинами, для которых именно это качество стало непременным атрибутом их прошлого. Без него многие из сильных мужчин навсегда остались на поле брани, вдали от родины. Именно эта, неженская, на первый взгляд, черта характера, смогла спасти тысячи жизней…
Афганистан. Как выживали там слабые, хрупкие и милые? Об этом нам поведают Надежда Ивановна Левицкая и Анна Семеновна Паращук.

Н.Л.: До того работала старшей медицинской сестрой неврологического отделения в гарнизонном госпитале. 10 сентября 1985 года меня вызвал к себе командир нашей воинской части, и дал предписание на командировку во Львов. Я не знала, что поеду в Афганистан, но сказали, что пошлют в горячую точку. Выяснилось, что в Джелалабаде бригада пошла в горы на военную операцию, и принесла оттуда холеру. А поскольку там была лишь медицинская рота, да и та – с хирургическо-терапевтическим профилем, срочно понадобились медики-инфекционисты. Набрали из Московского, Белорусского и Прикарпатского округов. Из каждого госпиталя командировали по 1-2 человека. Позже нам объяснили, что мы направляемся в Афганистан на ликвидацию вспышки холеры. Значит, сначала – Львов, затем – Москва, там сформировали госпиталь и, вместе с оборудованием, перебросили в Джелалабад транспортными самолетами.
Когда мы прибыли на место, то медицинские работники, которые работали до нас, все ушли в карантин, как предписано правилами. Ни одного медика на территории бригады не было. В общем, вечером прилетели, а прямо с утра начали разворачивать палаточный городок. Служила я там с 1985 по 86-й.

Корр.: Скажите, а в Союзе у Вас кто-то оставался?
Н. Л.: Ой, это мое больное место. Здесь у меня осталось сердце – десятилетний сын. Хорошо, что здесь временно жила моя сестра, на которую я и оставила ребенка, хотя у нее в то время был свой – полуторагодовалый.
 

Корр.: Кто-нибудь из родни знал о том, куда вы направлены?
Н. Л.: Никто не знал – ни сын, ни мама. У мамы было больное сердце и гипертония – узнала только после моего возвращения. У нее был шок. Но это уже было потом. Ребенок знал, что мама уехала в жаркие страны, думал, что в Африку.
 

Корр.: Там, куда Вы попали, шли активные военные действия?
Н. Л.: Понимаете, там нет понятия «фронт», «тыл» – везде ведется партизанская война. Вспышки военных действий могут быть в любом месте. Наш госпиталь находился на территории бригады. Время от времени, и мы обстреливали, и нас обстреливали.
 

Корр.: Часто приходилось оказывать помощь раненым?
Н. Л.: Как я уже говорила, там находилась рота терапевтического и хирургического профилем. Мы же оказывали помощь при инфекционных заболеваниях. Я раньше даже и не предполагала о таких разновидностях инфекций, да еще в таких количествах. Работала в отделении острых кишечных заболеваний. Тройная нагрузка – как минимум. Наши отделения были забиты – до 100 инфицированных на 1 врача.
 

Корр.: Часто ли бывали случаи, когда больного не удавалось спасти?
Н. Л.: Бывало, но не часто. Очень тяжелых больных, нуждающихся в особом уходе, мы отправляли в Кабул. Но люди умирали даже от солнечных ударов. Было несколько случаев, когда человек просто падал, и мы, медики, не успевали оказать медицинскую помощь.
 

Корр.: Это ведь было очень тяжело переносить эмоционально?
Н. Л.: А Вы представьте: я сижу в палатке, буквально за деревьями начинается минное поле, за ним – маленький кишлак. Все это огорожено минными полями. На ночном дежурстве – одна. Вокруг – палатки с больными. И вдруг – взрыв. О чем здесь можно говорить!
 

Корр.: Сложно было соблюдать дисциплину?
Н. Л.: Мы вынуждены были держать себя в «ежовых рукавицах», ведь речь шла о здоровье и о жизни. И мы, особенно женщины, должны были себя сохранить – дома нас ждали семьи с детьми. К тому же, мы жили не в самой бригаде – госпиталь находился на территории бригады, но немного в стороне. В первый день, как только мы приехали, и начали обустраиваться, сразу прибежали служившие там солдаты и офицеры, и спрашивали, кто откуда. Три человека искали земляков из Хмельницкого. Мы сразу же попали под опеку военных. Когда они уезжали из Афганистана, то навестили моих родных, подарки привезли. До сих пор они входят в число моих самых близких людей.
 

Корр.: Надежда Ивановна, страшно было?
Н. Л.: Понимаете, страха, как такового, не было. Это состояние можно назвать очень сильным напряжением, потому что бояться все время нельзя. Огромное количество больных, сама обстановка – военные пошли на операцию, и когда наши «грады» начинают обстреливать – земля под ногами гудит, и модули шатаются… Бывало, что при передвижении по афганской территории попадали под обстрел – не успеваешь испугаться. Страх появляется потом. Если заранее знаешь, что будет обстрел, то есть время для того, чтобы испугаться. Там надо прятаться, выживать…
 

Корр.: Приходилось общаться с местным населением?
Н. Л.: Общение женщин с местным населением не допускалось. Если что-нибудь случилось с женщиной – это квалифицировалось как ЧП. Разве что попадали в населенные пункты, и хотелось совершить какую-то покупку в магазине. Мы, женщины, всегда были под охраной, рядом стоял парень с автоматом. Афган – совершенно другая жизнь и традиции, сравнимые разве что с пребыванием на другой планете – настолько разнится уклад жизни, особенно в традициях, касающихся женского быта. Все женщины Джелалабада носили чадру. Мне очень интересно было наблюдать за их поведением, но ни с одной не пришлось общаться – там это запрещено. Особенно меня поразил случай, который я наблюдала, улетая домой. Приехав на аэродром, я ожидала самолет. Вижу: афганская семья – мужчина, ребенок и женщина в чадре. Мужчина и мальчик едят нормально, а она отвернулась в угол, к стене, подняла чадру и ест так, чтобы лица не было видно. Попробовали бы советскую женщину так поставить в угол!
 

Корр.: Вам самой не приходилось болеть?
Н. Л.: Бог миловал. Скажу почему: такого строго эпидемического режима, как там, я никогда в жизни не придерживалась. За все время пребывания там – больше года – ни глоточка сырой воды не выпила. Цитрусовые, которых там предостаточно, я обрабатывала кипятком и спиртом, и ела после того, как помою руки.
 

Корр.: Продукты были местного происхождения?
Н. Л.: С питанием дела обстояли хорошо, мы ели в офицерской столовой, Да и магазин там был. Зарплату выплачивали чеками и, если нам чего-то недоставало или чего-то захотелось, мы могли пойти в магазин купить все необходимое.
 

Корр.: Перебои со снабжением были?
Н. Л.: Нет, ничего подобного не было ни с продуктами, ни с медикаментами. Всегда были запасы, да и оснащение было по последнему слову техники. Все необходимые, даже самые сложные анализы, мы могли сделать на месте.
 

Корр.: Говорят, что психика человека ломается дважды: когда из мирной жизни он попадает в войну и наоборот…
Н. Л.: Особое впечатление произвел перелет. Мы прилетели из Москвы на границу, а уже там нас перегрузили в другой – специальный – самолет. Я, когда увидела эти сплошные пески и горы, поняла: сбежать оттуда мне не удастся. Тогда сердце так сжалось и не отпускало меня до самого возвращения домой. Кстати, мои родные не знали, что я прилечу. В семь часов утра мне в Джелалабаде дали машину, я приехала в аэропорт и ожидала транспорт. Там ведь нет такого: билет – рейсовый самолет. Что прилетит – вертолет или самолет – на то и садишься. Главное – иметь предписание. Летела я самолетом-радиоразведчиком в Кабул – только пришла, вижу самолет, спрашиваю: летите? Отвечает: лечу. Через час я была в столице, там открыла визу, и тут же загружается самолет на Ташкент. Прямо «зеленая улица». Пересекли границу – пока летишь, все время боишься, чтобы не сбили. Прилетела в Ташкент, взяла билет на самолет в Киев, и через двенадцать часов была под дверьми дома. Знаете, когда летишь самолетом, как-то не успеваешь ни о чем думать, только выбраться бы оттуда… А вот потом, когда ехала поездом из Киева, вдруг поймала себя на мысли, что все вокруг – такое это мелочное по сравнению с увиденным и пережитым… Я просто поняла ценность жизни. Сейчас, когда постоянно идет борьба за выживание, мы стали более эгоистичными. Для многих понятия «Родина» не существует. Честно говоря, раньше я и сама этого не понимала, только когда в Афганистане работала, ко мне это пришло, я чувствовала ее в своем сердце. Родина – это моя земля, мои родные, обычный уклад жизни. Не могу передать, как у меня загорелись глаза, когда я вернулась в Украину и увидела наши обычнейшие березки и леса…
 

Корр.: У нас есть возможность размещать все статьи, которые выходят в газете, на собственном сайте в Интернете. Может быть, Вы хотите к кому-нибудь обратиться?
Н. Л.: Очень бы хотелось найти людей, с которыми я жила в одной комнате, из нашего Прикарпатского военного округа. Полевая почта 73976, Джелалабад.

У Анны Паращук была совсем другая история. Когда ей было всего 24 года, она работала в 1-й горбольнице Кишинева. Тогда у нее произошла трагедия: умер первый ребенок… А.П.: Мне предложили поехать в Афганистан – я согласилась. Это был 1984 год, и служила там до 1985-го. Родители даже не знали, куда я еду. Из Кишинева нас было четверо, но всех направили в разные места. Я оказалась в Кабуле, в инфекционном госпитале. Он был очень большой – на 1000 человек. Ежедневно поступало до сотни. Работа была очень тяжелой, тем более, что «обычных» наших инфекций там не было – в основном были «миксты», когда при одном заболевании развивается еще и другое. Жили мы в модулях – своеобразных общежитиях. В комнате нас было четыре человека, одна девушка из Винницы, две другие – из Тулы и Воронежа. Как не старались уберечься, практически каждый, кто там работал, переболел какой-нибудь инфекционной болезнью. Я подхватила брюшной тиф.

Госпиталь находился в столице, неподалеку – аэродром и дивизия. За городом – горы и кишлаки Нас обстреливали каждую неделю. Там каждый день ветер-афганец! Полтора метра – и ничего не видно! Если не собирали вовремя вещи – беда! Вы не можете себе даже представить, что это такое! Если один день не протрешь пол – там такой слой пыли образовывался!
Каждый день из госпиталя выезжали КАМАЗы, наполненные цинковыми гробами. Это было очень больно. Но если долго на это смотреть – сердце каменеет…Я сама из села, и к нам привезли цинковый гроб с телом парня, который должен был демобилизоваться весной, а в январе его привезли. Очень тяжелая картина. Очень. Гроб даже не открывали. Впервые, когда увидела это, было очень страшно.

Корр.: Как ваши близкие и друзья отреагировали на Ваше решение?
А.П.: Очень тяжело. Меня не хотели отпускать, но я сообщила, что еду в Германию. Папа сказал: это не похоже на Германию, скорее, здесь речь идет о Афгане. Потом, конечно, я написала правду.
 

Корр.: А Вы полностью отдавали себе отчет в том, куда едете?
А.П.: И в самом начале войны, и уже в самом конце мало поступало информации о том, что происходит на самом деле. Все было скрыто от живших в Союзе. И я не писала. Даже когда переболела брюшным тифом, родители об этом ничего не знали. Дело даже не в тайне, просто не хотелось травмировать близких.

Корр.: Было страшно?
А.П.: Страшнее всего становилось, когда обстреливали госпиталь. Тогда накрывались одеялами, и думали: что будет – то будет! Или когда речь шла о наемниках – говорили, что они за пять минут могли перерезать весь госпиталь. Страшно было вначале, а потом привыкали!
Н.Л.: У меня такой случай был. Однажды мы поехали с обследованием на один из постов, который находился в гористой местности. Кроме домика замполита ничего не было – штаб находился немного ниже. В этом домике я ждала, когда оформят документы. Потом вышла и стала у двери. И вдруг услышала такой крик! Понимаю: режут. Вот тогда убедилась, что действительно от страха может парализовать. Думаю: бежать в домик за автоматом, или спускаться вниз? Но сдвинуться с места не могла. Так и стояла, пока не появился солдат: вы себе не представляете, как я ему обрадовалась! Я спрашиваю: «Вы слышали крик?» Оказывается, это всего лишь шакал кричал!

Корр.: Мне когда-то рассказывали историю, как родные отказались от инвалида, который остался без рук и без ног. В Вашей практике такое случалось?
А.П.: Нет, у нас в области такого не случалось. Это, во-первых. Во вторых, наш афганский союз никогда не забывает о своих. Есть инвалиды, есть семьи погибших – мы заботимся друг о друге. У меня муж инвалид, тоже афганец. Мы познакомились с ним в Киеве, в «Лесной поляне» – госпитале для афганцев, где более-менее можно получить медицинскую помощь. Я там лежала на профилактике, оздоравливалась. Раньше было проще туда попасть, Сейчас получить путевку стало намного тяжелее. Оказалось, что он живет один. Вот я и переехала в Хмельницкий. Мой муж потерял на войне правые руку и ногу. Теперь у меня двое детей, мальчиков. Старший сын окончил училище имени Богуна в Киеве, ему скоро исполнится 20 лет. А младшему сейчас 18.

Корр.: Сложно было находить контакт с людьми после возвращения в Союз?
А.П.: В первое время было как-то диковато. Очень тянуло обратно, несмотря на колоссальную опасность. За ту дружбу, которая была там, до сих пор душа болит. Здесь таких отношений я до сих пор не видела. Мы очень дружно жили. Нас, медперсонала, было где-то 200 человек, и если присылали кусок сала, это был деликатес. На Новый год доставали и жарили свежую картошку, потому что там ели в основном консервированную. Говорили, что мясо, которым нас кормили, – было кенгуриное или буйволиное, чуть не с 1938 года …

Корр.: Анна Семеновна, а вы общительный человек?
А.П.: Да, довольно общительный.

Корр.: А когда попадали в компании, где люди, не бывавшие в Афганистане, рассуждали на эту тему, как реагировали?
А.П.: Просто старалась не затрагивать эту тему. Просто все рассказанное показалось бы сказкой. Не знаю, как другие, но сама выходила с работы едва ли не ползком – такие большие нагрузки приходилось переносить. Ни днем, ни ночью некогда было глаз сомкнуть. Очень хочется увидеть своих сослуживцев, особенно с Ларисой Борисовной Шульгой, с которой жила в одной комнате.

Корр.: Какие сегодня отношения между афганцами и властью? Чувствуете ли вы поддержку?
А.П.: В этом отношении нам проще. Раньше председателем областного союза воинов Афганистана был Николай Приступа, сейчас – Валерий Лесков. Все проблемы афганцев у них на контроле. Помогают нам, чем могут. Есть, правда, одна серьезная проблема: бесплатное лечение. Не все могут попасть в госпиталь для ветеранов войны. Вся оплата проходит за наличный счет. Практически ничего не делается бесплатно. Если человек попадает в городскую или областную больницу – полностью все лечение за собственные деньги. А у нас всех уже такие букеты болезней! Я переболела тифом, что не могло пройти бесследно, Надежда Ивановна заработала порок сердца. Мы нуждаемся в постоянном оздоровлении.

Корр.: Какие дополнительные социальные гарантии предусмотрены для афганцев?
А.П.: Бесплатное лечение. Но мне как-то выписали рецепт, я обратилась в аптеку, и никаких бесплатных лекарств не получила. Где-то примерно месяц назад я обратилась к врачу, мне выписали лекарства и я пошла их покупать. То же касается и УЗИ в поликлинике № 4. Было очень неприятно. Человек, который там работает, очень некрасиво себя ведет. Я тогда даже расплакалась…

Корр.: Может, Вы тоже хотите к кому-нибудь обратиться?
А.П.: Я очень хочу найти начмеда Виктора Ивановича Кожухарь и других сослуживцев. Мои данные – воинская часть 27841.

Беседовала Алена Хмельницкая (Моя газета+)